Информационно-аналитический еженедельник 'Вятский Наблюдатель'

Hомер 43 за октябрь 2002 года.

  Культура

 •• Диалог при помощи рук и прочих частей тела

 Энергичный Стас Садальский во время интерью порвал бюстгальтер у журналистки Сидя за обеденным столом, Садальский возвышался надо всеми головы так на две. Лохматый, громкоголосый и в галстуке чуть набекрень. Заметив нас, быстро организовал встречу с самим собой, встал медведем, раскинул руки на пол-зала, приговаривая- пришепетывая: "Ну, иди же ко мне, иди..." Причем на лице его явно читалось: я ждал тебя всю жизнь, и вот свершилось! И я пошла в его объятия.

Когда между нами оставалось метра полтора, Станислав, совершенно неожиданно, сделав большой шаг вперед, сумомистским движением (это когда толстые дяди толкаются телесами) двинул меня животом, и тут же, чтоб не упала в чужой салат, подхватил ручищами сзади и прижал к себе. Я, распластавшись по его большому телу, тихо взвыла от смеха оттого, что со стороны наша "композиция" выглядела более чем презабавно, и многословный импрессионист назвал бы ее: "Муж слушает биение плода в чреве своей жены", правда, роль супруга здесь отводилась мне.

Пока мы усаживались, Садальский, подозвал официанта и быстро заговорил: "Бличиков ей этих, чудных... С чем они у вас там? И кофейку... Хочешь кофейку? (Это уже ко мне.) С молочком... Тебя как зовут? (Это тоже ко мне.) Лена? Леночка! Кофейку с молочком! Давай, поешь...

- Не, давайте поговорим, - закапризничала я, - все-таки Вы мой любимый актер и журналист, и вообще... Я, может, всю жизнь мечтала с Вами познакомиться. Что Вам ближе: кино, театр, журналистика? Лично я люблю Вас во всех жанрах... (Подошел официант и поставил передо мной тарелку с блинами и крошечную чашечку - вполне бы подошла как наперсток на один из пальцев Садальского - кофе).

- Театр, только театр. В свое время я из него ушел и ни сколько об этом не жалею - было девять лет потерянной жизни. Мне не давали играть, выпускали в темноте... Галина Волчек предложила подписать контракт на год, то есть, год поработаешь, а потом посмотрим... Они хотели меня унизить, укротить. У человека многое можно отнять, но не достоинство. Я хлопнул дверью. Потом снимался в кино, стал знаменитым. Начал работать в журналистике, через семь лет понял, что и она продажна - и тем, и этим. Сейчас снова на сцене.

Нет ничего выше русского театра. Я актерствую всю жизнь, все время играю какую-то роль. Даже на похоронах брата играл. Горе, а думаю: вон на меня смотрят, какое надо лицо сделать - такое, такое... Не даром же Чехов говорил: "Что за люди эти актеры, и люди ли они вообще".

Моя жизнь прожита, организм разрушается - надо его чем-то поддерживать, и это зрители. Я с ними общаюсь, будоражу их чувства. Театр - это безумно интересно, трагикомедия - моя жизнь, все время на грани.

- Ну уж это Вы загнули - жизнь прожита... Ничего не интересует... А женщины?

- Совершенно спокойно, импотент. Съел мешок Виагры - не помогло. Люблю только Удовиченко, умираю - люблю. Как женщину люблю, как актрису. Не-ет, как партнершу. Тут мне Ларка во сне приснилась, так у меня полюция была! Представляешь (Садальский хлопнул меня по плечу), я кончил... Ларка, ты слышишь (это к Удовиченко, сидящей за соседним столом), я тебя во сне увидел - и кончил! (Стас радостно захохотал).

- Как Вы поступали в Театральное? Многие актеры любят об этом вспоминать. Костя Райкин рассказывал, как изображал перед приемной комиссией тигра, рычал и даже воображаемо писал...

- Костя мог на них писать даже не воображаемо, и даже какать, и даже на голову - ведь он сын Райкина. А я не хочу об этом вспоминать - все уже давно описано-переписано, все уже в прошлой жизни...

- Вы очень многогранны...

- Много вижу, знаю. Гульба, рестораны, люди - запоминаю многое, особенно, почему-то, по-пьянке.

- Нет, многогранны в ролях. Какая ближе?

- Повторяю для дураков, я играю все время. Я беру белую ниточку, вставляю ее в сердце и достаю красную... Игра всю мою жизнь.

- А сам с собой, без зрителей?

- Люблю одиночество, читаю книги, обожаю Интернет...

- Вы - человек-скандал, человек-взрыв... Любите покой и одиночество? Не вероятно...

- Кажется. Все привыкли, что я скандалю, ору. Я ору и скандалю, а уже скучно. Думаю, зачем? Так, по привычке... Ну все. Давай на этом закончим, - предлжил Садальский. - Ты только за книгой зайди ко мне перед спектаклем.

Мы встали из-за стола и направились к выходу. "А-а-а!" - вдруг радостно и громко взвыв, Садальский зачем-то ухватил меня лапищей за грудь (на его ор оглянулись все, кто был в тот момент в ресторане и вышли даже из гардероба), и тряся ею (моею бедною грудью), продолжал также радостно митинговать: "Больно девка хороша, только... худа! А у нас-то, у толстых ни глистов, ни СПИДа!" - и тут же нормальным голосом добавил: "Пошли фотографироваться! (И тут же фотографу, у которого тряслись от смеха руки) Чего долго возишься?!"

Боже, Боже правый, подумала я, ощущая, как сползает с плеча оторванная от лифчика бретелька, если это он называет старостью, то чего же было в его молодости?

  Елена ОВЧИННИКОВА



Hазад